Пан Гридь (grid_ua) wrote,
Пан Гридь
grid_ua

Categories:

МУЗЕЙ

«… В 1911 году вдова писателя Софья Андреевна Толстая дважды обращалась к императору Николаю II с просьбой принять Ясную Поляну под охрану государства, но получала отказ. Было решено назначить ей пенсию, которая отчасти шла на содержание усадьбы. Софья Андреевна делала всё возможное, чтобы сохранить усадьбу в прежнем виде. Активное участие в жизни усадьбы принимали дети Льва Толстого: Сергей Львович (автор первого путеводителя по Ясной Поляне, 1914 год) и Александра Львовна.

27 мая 1919 года Народный комиссариат просвещения выдал Александре Львовне Толстой Охранную грамоту на Ясную Поляну, в которой удостоверялось, что усадьба и все находящиеся в доме Толстого вещи, имеющие “исключительную культурно историческую ценность и являющиеся национальным достоянием, находятся под охраной государства”.

В 1921 году усадьба Льва Толстого была превращена в музей постановлением Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета (ВЦИК). Хранитель музея должен был создать в Ясной Поляне культурно-просветительный центр с библиотекой, школой, организовывать чтение лекций, спектакли, выставки, экскурсии. “Комиссаром-хранителем” музея была назначена Александра Львовна Толстая, которая сыграла огромную роль в создании музея и его развитии в 1920-е годы. Но в 1929 году она была вынуждена навсегда покинуть Советский Союз.



В 1930-е годы особое внимание уделялось восстановлению и сохранению Ясной Поляны в исторически неприкосновенном виде. Началось изучение истории Ясной Поляны по документам и опросам современников Толстого; была восстановлена пасека, приводились в порядок сады, производились посадки деревьев взамен вымерших. Работы велись под руководством Ботанического сада Академии наук СССР.

В 1940 году мастера Государственной Третьяковской галереи отреставрировали произведения живописи в доме Толстого (полотна работы И.Е. Репина, Н.Н. Ге, И.Н. Крамского). Ясная Поляна была передана в ведение Академии наук СССР; музей стал превращаться в научно-исследовательский центр изучения наследия Льва Толстого...».

Эта пространная цитата об истории создания и первых годах существования музея-усадьбы Л.Н. Толстого «Ясная Поляна» взята с официального сайта сего уважаемого учреждения. Весьма жаль, но в этом описании имеются значительные лакуны – надо сказать, вельми красноречивые по своей природе, ибо, как ни какой официальный документ, отражают дух эпохи.

Слава Всевышнему, до нас дошли свидетельства современников, которые видели всё то безобразие которое творилось, в том числе и вокруг музея, видели и оставили свои воспоминания об этом. Речь, прежде всего, идёт о книге М.М. Корякова «Освобождение души», вышедшей, как не сложно будет догадаться из её содержания, за пределами СССР – в Нью-Йорке, в «Издательстве имени Чехова», в 1952 году. Автор прожил бурную, насыщенную событиями жизнь: родился в последние годы существования Российской империи, до марта 1946-го года был гражданином Советского Союза – работал журналистом, служил старшим научным сотрудником в «Ясной Поляне» (откуда у него и знание ситуации в музее в конце 1930-ых гг.), учился в Московском институте философии, литературы и истории, с первых дней советско-германской войны был на фронте – дослужился до звания капитана, имел боевые награды, под занавес войны (аккурат на день рождения Ленина) угодил в немецкий плен, выжил, бежал, оказался в американской зоне оккупации, потом добрался до советского полпредства в Париже, где и работал до самого своего ухода «за бугор», перекочевал в Бразилию, а оттуда – в США, где и осел окончательно. Как видите, жизнь, достойная авантюрного романа, да и сами записки Михаила Михайловича читаются запоем. На своём жизненном пути ему посчастливилось повстречать массу интересных людей, личностей, главным образом, конечно, уже в эмиграции: Н.А. Бердяева, Б.К. Зайцева, К.В. Мочульского, С.К. Маковского и других.



Михаил Михайлович Коряков на склоне лет (1911 – 1977)

Итак, давайте обратимся к книге М.М. Корякова. Цитата будет пространной, за что сразу прошу читателей извинить меня. Впрочем, она стоит того, чтобы привести её полностью.

«Директор музея Алексей Иванович Корзников имел лицо, похожее на коровье вымя. Нежно-розовое, в жирных складках, поросшее золотистым пушком… Хотя и невоенный, он носил брюки-галифе и суконную гимнастёрку, перетянутую по брюху широким кожаным поясом. До войны, по неписанному уставу, так одевались райкомщики – ответственные работники районного аппарата. А.И. Корзников был председателем рыболовецкой промысловой кооперации в Архангельске. Но, как сказал поэт, “Цека играет человеком”: по какой-то партийной развёрстке или мобилизации он прибыл в Тулу и очутился директором музея-усадьбы Льва Толстого.

Впрочем, он чувствовал себя вполне на своем месте. Музея, как научного учреждения, не существовало вовсе: был совхоз. Усадьбе принадлежали бывшие толстовские земли, леса – знаменитый Заказ, берёзовая Абрамцевская посадка, семь гектаров садов, наконец, парники, огороды. Всё это составило подсобное приусадебное хозяйство. “Подсобным” оно называлось по форме: на деле же оно и было основным, поглощая без остатка труд не только музейного персонала, но и всей, прилегавшей к усадьбе, деревни.

Деревня Ясная Поляна – на дне нищеты. Как-то раз, перед вечером, отправился я на деревню, к старику Ивану Васильевичу Егорову, порасспросить его про “живого Толстого”. Пустой двор, занесённый снегом. Не видать ни саней, ни упряжи: иметь коня колхознику не полагалось. Дверь из хлевушки открыта, вокруг неё наструг снега, – не запирается. Хлевушка пуста, нет в ней надобности. В тридцатом году свели коров на колхозный загон, а когда вышло разрешение иметь личную корову, купить её было негде и не на что. Опускались сумерки. Молодуха собирала на стол: торопились поужинать засветло. Вечеря была нехитрая: поставила деревянную, с обломившимся краем, чашку, в которой плескалась водица с капустой, разложила кругом шесть или восемь ложек. Потом полезла на божницу и бережно достала буханку хлеба – уже початую, похожую на кирпич, не домашнего, а фабричного производства. Прежде, чем отрезать ломоть, смеряла её – всю – лучинкой.

– Настька, кто хлеб трогал? – обернулась молодуха к печке, где в тёмном углу толкались, переругивались ребятишки.

– Мамынька, никто-никтошечки не трогал! – побожилась девочка, свесив голову с печки; остальные братишки-сестрёнки, как по команде, стихли и затаили дыхание. – Да ты померяй-ка лучше лучинкой-то…

Молодуха опять взялась за лучинку и обмеряла буханку вдоль поверху и по-низу. Не сразу я догадался, что это за лучинка. Дело же было простое. Иван Васильевич, как человек, лично знавший Толстого и интересный экскурсантам на погляд, работает – по особой привилегии – дворником при “бытовом музее” [В музее-усадьбе Л.Н. Толстого «Ясная Поляна» было два музея: бытовой и научный. Пан Гридь], колет дрова, разметает дорожки. В музее дают “пайку” хлеба. Взрослые дети его работают в колхозе, и не получают никакого пайка. На трудодень пришлось по 144 грамма зерновых, т.е. не только ржи, но и овса, ячменя, проса. Выработать в год удается до 400 трудодней, не больше. Таким образом, колхозник, проработавши – без отдыха и срока – целый год в колхозе, получал 57 килограммов 600 граммов зерновых. Двухкилограммовая буханка, которую Ивану Васильевичу выдают на четыре дня, делится на всю семью. Голодные ребятишки, оставаясь дома одни, обгрызают буханку. Тогда Иван Васильевич придумал: мерять буханку лучинкой, а лучинку – прятать. Если хлеба убавится – бить старшую, Настьку, смертным боем. Для того, чтобы помнила и следила за маленькими. Но ребятишки – себе на уме: они научились подсматривать, куда прячут лучинку. Отрежут хлебушка, что ни на есть самый тонюсенький ломтик, и на столько-же обрежут и лучинку. Не придерёшься. Молодуха повертела лучинку и так и сяк, и, вздохнув, принялась делить хлеб на порции.

– Вот ужо я не буду больше лучинку прятать, буду с собой таскать, – пригрозила она, на что Настька скороговоркой ответила:

– Ну, мамынька, никто-же ничегошечки не трогал!

Колхоз не кормит. Поставки государству, расходы на содержание сельской администрации, – такое бремя, какого не выдержит любая артель. Колхозники Ясной Поляны всеми правдами и неправдами добиваются путёвки на работу в садах, полях, огородах, скотных дворах музея-усадьбы. Колхоз от этого ещё больше захирел, но хозяйство А.И. Корзникова – расцвело. Ясно-полянские мужики никогда, разумеется, не видали такой безжалостной барщины. Они работают от зари до зари, временами и ночью – на молотьбе, переборке картошки, сортировке яблок. А получают что? 60 – 80 рублей на месяц (кило масла на тульском базаре летом 1939 года, т.е. до войны, стоило 120 – 150 рублей). Кусок чёрного хлеба – паёк – вот цепь, которая приковывает мужика к музейному хозяйству.

Хозяйство Корзникова, однако, тоже не имеет своего хлеба. Оно – на правах совхоза. Весь урожай, без остатка, подлежит сдаче государству. Мужики, работающие на подсобном хозяйстве, считаются, подобно персоналу музея, государственными служащими. В прямом и буквальном смысле слова, это – государственные крестьяне. Советское государство – крепостник. Забота хозяина о своих рабах выражается в том, что “государственный мужик”, в отличие от колхозного, получает фунт хлеба на день.

Хлеб в Ясную Поляну привозят из… Тулы. Иногда с Косой Горы, где имеется пекарня при металлургическом заводе. Бывает обычно так. Кончился день. В сумерках возле “дома Волконского”, перед конторой музея, собирается полуголодная, в серых лохмотьях, толпа. Ждут хлеба. Возчик опаздывает на час и два: то кони плохо идут, то задержали в пекарне. Наконец на плотине между прудов появляются сани, над которыми устроена – на обручах – кибитка. Она слегка дымится. По толпе прокатывается животный рев:

– Хле-ебушко! Тё-ёплый, ядрена вошь…

– Эй, табельщик! Пашка… Горшков! Где ты? Давай, выходи, милай…

– Везут! Везут!

На крылечко выходит Пашка – табельщик. В руках у него список, кто сегодня работал в музейном хозяйстве. Бригадиры ему уже сообщили, кто выполнил и кто не выполнил норму выработки. Последним уменьшается соответственно и хлебная выдача: не 500 граммов, а 400, даже 300. Но “государственный мужик” рад и этому: колхозный-то вовсе ничего не получает. Кусок тёплого хлеба бережно прячут за пазуху и несут домой, в деревню.

“Научники” получают хлеб первыми. Если хотят, даже вперёд на два или четыре дня. Для них, по особому списку, пекарня отпускает определённое количество белого, так называемого “семидесятипроцентного” хлеба. Категория “научников” эластична. Тут не только учёный секретарь и персонал, непосредственно ему подчинённый, но и администрация: счетоводы, табельщики, бригадиры, профорг, комсорг, наконец, “комендант” музея. Верхушка эта пользуется привилегиями: кладовщик выдает овощи, доярка – молоко. Осенью 1939 года “научники” получили по центнеру – шесть пудов! – антоновских яблок. Цена баснословная: килограмм – 50 копеек. Милость эта была оказана только “научникам” – пять-шесть человек, без администрации. В приказе директора А.И. Корзникова указывалось: “… в целях поощрения ударной работы над экспозицией Литературного музея”.

Кроме того, “научники”, пользуясь тем, что дирекция Толстовских музеев находится в Москве, получали командировки в столицу. Поддерживая дружеские отношения с Корзниковым и Нелюбовым [Учёный секретарь музея-усадьбы Л.Н. Толстого «Ясная Поляна». Пан Гридь], можно было почти каждый месяц бывать в Москве. Из Москвы привозили масло, макароны и вермишель, мешочки с крупами. Но и тут возникали трудности. На вокзале в Туле, перед билетной кассой, стоял офицер НКВД с двумя-тремя милиционерами. Он проверял права на проезд в Москву: командировочные предписания, отпускные билеты, паспорта. Яснополянскую командировку энкаведист иногда находил “недостаточной”, “неудовлетворительной” или чаще всего – “неправильно оформленной”. Всё зависело от его настроения. “Пусть из Москвы Толстовский музей пришлёт вам персональный вызов, – говорил он. – А так я не вижу, что ваша поездка в Москву действительно необходима”. И он с улыбкой отводил неудачника-командировочника от билетной кассы.

Мужики Ясной Поляны ненавидят музейную администрацию. “Верхушка” в свою очередь недолюбливает “научников” за их уже сверх-привилегированное положение. Как бы ни был скромен мой стол, как бы ни были скудны мои запасы, у меня кусок останавливался в горле, когда я вспоминал, что по соседству, в деревне, хлеб меряют лучинкой, народ пухнет, ребятишки мрут от голода…».
Tags: XX столетие, Россия, СССР, история, коллективизация, культура, мемуары, сельское хозяйство, цитаты
Subscribe

  • СТАРЫМИ СЛОВЕСАМИ ДА НА НОВЫЙ ЛАД

    Смотрю я окрест себя на всё то безобразие, что творится сейчас по случаю юбилея сами знаете какого события, и на душе тошно становится. Ни дать, ни…

  • ТРУСЫ И КРЕСТИК (2)

    Продолжение. Предыдущая часть тут. Ну, а мы с вами продолжаем читать новейший (хотя как – новейший; скорее – слегка покоцаный…

  • ТРУСЫ И КРЕСТИК (1)

    М-да уж… Люблю, знаете ли, иногда, так сказать для душевного отдохновения, полистать какой-нибудь пропагандистский талмуд, изданный к…

promo grid_ua january 8, 2019 09:00 3
Buy for 10 tokens
Говорят, в новый год нужно входить с чем-то новым – тёплым, добрым, позитивным. Посему 2019-ый год в этом журнале я начну публикацией своего очерка, о котором уже неоднократно упоминал, – «Город и его имена». Тем более, что вряд ли читатели этого блога en mass e…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments