Пан Гридь (grid_ua) wrote,
Пан Гридь
grid_ua

Categories:

ГИБЕЛЬ ИМПЕРИИ: МАТЕРИАЛЫ (6)

Станислав Станиславович Шушкевич: Интервью Дмитрию Гордону, сентябрь – октябрь 2014 года (продолжение).

Предыдущая часть тут.


– Переходим теперь ко дню, который не только для вас лично стал судьбоносным, но и для... Хотел «огромной страны» сказать, а потом подумал: нет, для всего мира. Вы к геополитическому событию приложили руку, тем самым место в истории себе забронировав, и что бы ни происходило в вашей жизни до этого момента или после, выше, значительнее, весомее ничего нет и уже не будет...

– Есть кое-что и повыше (указательный палец поднимает), но об этом потом.

– Итак, Беловежское соглашение... О том, как оно рождалось, я беседовал с людьми, которые при этом присутствовали: с Леонидом Кравчуком и Витольдом Фокиным, с Геннадием Бурбулисом и Александром Коржаковым, очень подробно обсуждали мы беловежские события с Михаилом Сергеевичем Горбачевым (с ним я встречался трижды), и самый больной вопрос в его биографии – именно развал Советского Союза. Хочу у вас как у очевидца спросить: что же все-таки в Беловежье произошло? – ведь, по словам Коржакова, Ельцин ехал туда не что-либо подписывать, а выработать с вами совместную позицию России и Беларуси относительно новоогаревских соглашений – нового Союзного договора: это так?

– Видите ли, любые свидетельства я оцениваю, прежде всего, через призму личности того, от кого они исходят, – тот же Коржаков так вдохновенно врал мне о том, как к Ельцину он относится, и такую мерзость потом в книжке «Борис Ельцин: от рассвета до заката» о нем написал...

Понимаете, я категорически его не воспринимаю – их таких несколько, которые в верности Ельцину клялись и были (во всяком случае, на словах) демократичнее, чем сам Борис Николаевич, а потом совершенно непозволительную гадость учинили, поэтому давайте Коржакова отбросим, не хочу я его обсуждать.

Что же касается остальных... Да, совсем не ради Беловежского соглашения мы собирались. У нас в республике страшнейшая была ситуация: мы оценили наши энергетические возможности на зиму, и получалось, что если не удастся из России газ вытрясти, людям замерзать придется.

С одной стороны, я вроде сторонник рыночной экономики, обожаю Гайдара, умнейшим человеком его считаю, а с другой – должен был здесь сказать: «Слушай, Егор Тимурыч, урезонься ты немного, давай не по-рыночному решать, а...

– ...по-братски...

– Вы углеводородами, то есть нефтью и газом, нам помогите, чтобы мы не замерзли» – мы понимали, что технологии у нас энергозатратные, всю нашу отсталость осознавали. Кому-кому, а мне это объяснять не надо – я в отличие от многих политиков арифметику все-таки знаю.

– Единственный среди них физик...

– И вот Вячеслав Кебич, премьер-министр наш, мне говорит: «Ты в хороших отношениях с Ельциным – пригласи его к нам». Мы с Борисом Николаевичем действительно относились друг к другу тепло, по-человечески: я ему верил, верен его памяти, и он меня нигде не подвел. «Хорошо, – пообещал Кебичу, – что-нибудь да придумаю».

Случай 20 октября в Ново-Огарево подвернулся – как всегда, пришел Горбачев на Госсовет, где лидеры республик собрались, и проект Союзного договора раздал, а я к тому времени был уже в этом деле очень натаскан, потому что у меня такой подход: если в чем-нибудь разобраться хочу, первоисточники и все такое ищу. В общем, терминологией уже владел, а тут в розданный текст смотрю – и от возмущения у меня все аж кипит, потому что формально договор новый, а содержание старое...

Кстати, подготовили его люди, заочно мною настолько уважаемые, что подкопаться было нельзя: академик Кудрявцев, ведущий ученый-юрист, который в правовых вопросах нас просвещал (я председателем городской организации общества «Знание» был, а он – союзной), Шахназаров-старший, и вдруг – вот когда порочность советского строя я осознал! – они говорят: «Михаил Сергеевич, вы только идею нам сформулируйте, как это видите, а юридический, политический коридор мы обеспечим», то есть эти корифеи предлагают: «Мы тебе любой договор по твоему желанию сделаем». У меня, человека с физическим образованием, это вызвало шок – все-таки у нас формулы так подогнать нельзя, и все во мне, во-первых, от их угодничества закипело, а во-вторых – от этого договора, по принципу «чего изволите» состряпанного.

– И в Ельцине закипело?

– Насчет него я точно не знал, но догадывался... Борис Николаевич сидел, как святой: ничего на его лице не отражалось – веселый он был и неунывающий.

– Надо было выпить как следует – вы тоже повеселели бы...

– Если честно, желание такое у меня было – я вообще человек пьющий, но это себе позволить не мог. Не представлял, как где-то под градусом серьезные вопросы обсуждать буду, и вот нам высказываться предлагают. Смотрю – все будто воды в рот набрали, встаю и говорю: «Михаил Сергеевич, понимаете, в Беларуси Верховный Совет сейчас очень квалифицированный, и если туда этот договор представлю, депутаты скажут, что я неграмотный. Вы просто политическую карьеру мою портите, потому что они непременно спросят: как же я мог согласиться с тем, что вы чуть ли не конфедерацией называете? У вас терминологическая путаница, словарное несоответствие, потому что здесь чуть ли не унитарное государство я вижу, где, вместо Политбюро ЦК КПСС, президент будет. Такой Союзный договор просто на люди выносить неудобно – надо же было корректность какую-то соблюсти».

– А что Михаил Сергеевич?

– Он меня терпит, но Ельцин – тот попроще: прервав меня своим «понимаешь!», он в разговор резко врубился: «Да что же это за сумбур такой, за абсурд!» – и давай по кочкам проект разносить.

Горбачев в знак протеста встал и ушел, а мы все сидим – тихо-тихо. Тут Ислам Каримов, президент Узбекистана, говорит, причем, что самое интересное, ко мне первому обращается, хотя по рангу надо бы все-таки к Ельцину: «Вы, Станислав Станиславович, и вы, Борис Николаевич, нас с президентом СССР поссорили – найдите его и в председательское кресло верните». Ну, мы и пошли по новоогаревским лабиринтам блуждать – Ельцин там все знает, а я вообще не понимаю, куда мы направляемся. Перед нами между тем обрыв Москвы-реки, золотая осень... – вот, думаю, подходящий момент, когда можно его к нам пригласить. «Борис Николаевич, – говорю, – у вас в России так красиво, но и у нас в Беларуси есть, на что посмотреть – Беловежская Пуща, деревья гигантские...».

– «Мне понятна твоя вековая печаль...».

– Да, но Пахмутову и Добронравова я не цитировал, про печаль вспоминать было тут неуместно. «Вы – охотник, – продолжаю, – мы были бы рады вас видеть, и премьер наш все хорошо организовать обещает». – «Я с удовольствием, – Ельцин в ответ, – пусть службы приемлемую дату согласуют». Считай, согласился, а тут и Горбачев возле вазы с фруктами нашелся.

Вот вы говорите «выпить»... Мы подходим, а он бутылку коньяка армянского отборного достает – по тем временам лучше, в общем-то, и не было. По рюмке налил, выпили – вроде как ничего и не произошло.

– Чуть попустило...

– Да – ну, продолжили слегка, после чего вернулись, а потом все разъехались и никакого проекта договора с собой не повезли – решили, что 26-го соберемся, а между собой члены Госсовета условились так: «Горбачев с его командой текст нормального Союзного договора не породит – это очевидно, поэтому, если предварительно рассылку не сделает, нечего нам тут собираться» – такая была договоренность конфиденциальная.

И еще... Я тогда подходу многих видных политических деятелей удивлялся. Ко мне почему-то очень хорошо Сапармурат Ниязов относился...

– ...тянулся, наверное, к интеллигентному человеку...

– Нет, вы знаете, он меня поучал, и я его, вообще-то, слушал. Вот мы, бывало, поспорим – а я часто протестно там выступал – и он говорил уважительно: «Станислав Станиславович, а ведь на нас с вами печать Аллаха». Я озадаченно на него смотрел (округляет удивленно глаза), а он продолжал: «Не надо так близко к сердцу все принимать – ведь мы же особые люди...

– ...богоизбранные...

– ...и должны себя беречь, нам не следует нервничать»... Нет, слово «нервничать» он не употреблял: «Мы не должны напрягаться, тревожную создавать обстановку».

– Какой молодец!

– У него и подарки своеобразные были – он мне однажды чемоданчик презентовал, в котором коврик был для молитв, – до сих пор у меня лежит, а после того, как Туркменбаши в Кремле меня в сторону отозвал и объяснил, какой я для общества ценный, продолжение в виде халата, расшитого золотом, было.

Короче, с Ельциным договоренность была достигнута, а затем выборы предстояли на Украине (простите, в Украине – я знаю, что «на» неправильно), и Кебич мне говорит: «Знаешь, у нас с Киевом общие интересы – давай нездоровую конкуренцию создавать не будем». Я согласился: «Ты поинтересуйся у Кравчука – если его сюда тянет, с Ельциным я договорюсь». Мы разделили роли и в итоге встретиться втроем условились.

– А Горбачев действительно дал Ельцину задание прощупать вас, выяснить вашу позицию по Союзному договору?

– Думаю, это чепуха.

– Мне, однако, Михаил Сергеевич сказал, что он попросил Бориса Николаевича с вами и Кравчуком о сохранении союзного государства, но с широкими правами республик переговорить...

– Значит, Ельцина тогда я не понял, потому что он меня не прощупывал. Мог, конечно, спросить, как и что, но к этому документу мы с ним одинаково отнеслись, другое дело, что, Союзный договор обсуждая, я вдруг первым лицом в государстве себя почувствовал (хотя по Конституции таковым не был) – со всем, что я говорил, остальные безропотно соглашались. Поспорить со мной только старые университетские товарищи могли, а политики и чиновники, как только что-то скажу, все выполнять кидались.

– Все-таки вы там единственным академиком были: остальные – партийные работники в основном...

– В общем, когда уже приехали мы в Вискули, где охота предполагалась, обнаружилось, что охотиться никто не возжелал. Обстановка была приличной, и вы знаете, впервые в своей жизни я марксистско-ленинского философа Геннадия Бурбулиса зауважал и очень ему по сей день благодарен (я и ему об этом потом говорил). Понимаете, на съезде народных депутатов СССР он часто в поддержку Ельцина выступал, но как-то...

– ...расплывчато, небось, витиевато...

– ...по марксистско-ленински, я бы сказал, и когда Бурбулис в Вискулях что-то вещать начал, поначалу даже слушать его не хотел. Думал: ну опять какую-то фигню тут напорет, и вдруг он спросил (и с того момента эти слова у меня навсегда, как многие определения физические, в мозгу отпечатались): «А не согласились бы вы такую фразу поддержать, что СССР как субъект международного права и геополитическая реальность свое существование прекращает?». – «Ну и голова же!» – подумал. «Я подпишу», – сказал, а потом и остальные нас поддержали.

– То есть инициатива от Бурбулиса исходила?

– Ему четкая формулировка принадлежала, которая сохранилась на всех этапах, от начала прошла до конца, и хотя потом кое-кто на нее претендовал, не тут-то было. Я этой фразой буквально прожжен был...

– ...и запомнили ее хорошо...

– Все ее помнят!

– Не был ли, на ваш взгляд, Бурбулис агентом влияния Запада?

– Думаю, что нет.

– Откуда же в таком случае в мозгу преподавателя марксистско-ленинской философии столь жуткая формулировка возникла?

– Видите ли, она жуткая, но выстраданная. Помните, как Ленин утверждал: «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно»? – замените в этом определении «учение Маркса» на «формулировку Бурбулиса», и все на места встанет. Думаю, реакции на нее автор даже побаивался – может, у нас с ним такой тандем неспроста получился: мне было стыдно, что я до такого не додул, что философ меня обошел.

– Зайду, Станислав Станиславович, с другой стороны: Ельцин во время переговоров был очень пьян?

– Напротив, абсолютно трезв, и вообще в Беловежской Пуще ни одного пьяного на уровне руководителя не было – разве что журналисты слегка причастились.

– Горбачев мне сказал: «Они там, понимаешь, под это дело...».

– Михаил Сергеевич не просто не прав – по целому ряду вопросов о Беловежской Пуще он врет, и напрасно.

К тому времени отношение мое к нему было скептическое... В 84-м я у себя в кабинете портрет Горбачева повесил, потому что он, первый из советских руководителей, на пресс-конференции отвечал на вопросы зарубежных журналистов без бумажки.

– Вы, как и многие тогда, в него влюблены были?

– Я просто им был очарован, но когда Михаил Сергеевич выступил в мае 86-го года по Чернобылю и заявил, что советский атом – самый мирный и что на ЧАЭС все замечательно, его портрет порвал и сказал себе: «Лопух! – как мог ты подумать, что сначала он человек, а потом коммунист?».

– Итак, Ельцин был трезв?

– Абсолютно. Я, если честно, в ситуациях, когда напивался он основательно, с ним бывал...

– Основательно – это как?

– Так, что не совсем на ногах держался.

– Леонид Макарович Кравчук мне признался, что однажды на его глазах люди, масштаба алкогольной проблемы российского президента не знавшие, увидев состояние Ельцина, плакали...

– Да, это в Минске было, и я тоже готов был тогда заплакать.

– Он уже что, лежал?

– Нет, его поддерживали, но давайте обо всем по порядку. В Беловежской Пуще спиртного по тем временам было хоть залейся: и «зубровка», и армянский коньяк – мобилизовали все, пить можно было до умопомрачения, но тормоза у всех работали изумительно. Баня была – после нее, вы знаете, на грудь принять не грех, но никто ничего...

– Вы с Ельциным парились?

– Да.

– А Леонид Макарович позже подъехал?

– Нет, просто рано утром на охоту он собирался. Понимаете, Кравчук тут немножко путает – в этом я убежден. С Ельциным я от начала до конца был, причем ему сюрприз приготовили. У нас друг – доктор медицинских (точнее, массажных) наук, с командой здоровых ребят пришел, и выпивку могучим массажем они заменили, который оздоравливал и восстанавливал. Что еще хочу сказать... Ельцина вот как настоящего русского воспринимают, с медведем сравнивают...

– ...и внешность, в общем-то, соответствующая...

– Да, выпить он мог очень много, но отношения к делу по пьяни не менял никогда, то есть подпоить и с позиции сдвинуть его нельзя было...

– ...что важно...

– Да простит меня Назарбаев, он много раз это сделать пытался и однажды у меня на глазах – не получилось у него ничего! Понимаете, Ельцин в двух отношениях свят был, и я за свои слова перед его семьей, перед людьми отвечаю. Говорят, что он ко мне где-то плохо отнесся, потом внимания не обращал... Это все объяснимо, но для меня Борис Николаевич великим остался, потому что, во-первых, даже когда его мертвецки споить удавалось, позиции не сдавал, и во-вторых, никогда не ругался...

– Ко всем на вы...

– Да, причем два человека всего из лидеров бывших советских республик никогда не матерились – президент Армении Левон Тер-Петросян и Борис Ельцин: остальные крепкое словцо себе позволяли.

– Особенно Горбачев...

– Ну, с него это, в общем-то, и начиналось (смеется), к тому же ко мне Михаил Сергеевич никогда на вы не обращался.

– Ну, он же всем тыкал...

– Э-э-э, нет! – с того времени, как я из Беловежской Пущи звонил, перешел на вы.

Уверяю вас: никакой пьянки в Беловежье не было – я как хозяин, как принимающая сторона стопроцентную ответственность по всем позициям за это несу, хотя настоящим-то хозяйствующим руководителем был Кебич: у него все службы работали, все обеспечено было, а я только попросить мог: «Надо это, это и это – проследи». Повторяю: от начала встречи до того момента, как соглашение подписали и Ельцин уехал, он абсолютно был трезв.

– Следовательно – это очень важный момент, который сейчас мы выяснили – Беловежское соглашение не под воздействием винных паров подписывалось?

– Однозначно.


– Насколько я знаю, Леонид Макарович Кравчук сказал Ельцину: «Мы посидим здесь, поговорим, я к себе в Украину первым лицом вернусь, а вы в Москву – вторым», в ответ на что Борис Николаевич якобы стукнул кулаком по столу: «А что? – пора с этим Горбатым кончать!»...

– Лично я такого разговора не слышал, никто мне его не передавал, но понимание той внутренней пружины, которая двигала каждым, у меня было. Думаю, что у нас с Леонидом Макаровичем одна мотивация присутствовала, потому что Украина, простите, колонией России, граничащей с метрополией, в общем-то, была – однозначно! Кравчук – ее патриот...

– ...и референдум 1 декабря, в ходе которого 90 процентов избирателей в поддержку Акта провозглашения независимости высказались, к тому же прошел...

– Через неделю в Беловежье украинский лидер подтвердил, что отныне Украина – независимое государство, но иного хода у него и не было. Впрочем, Леонид Макарович, думаю, согласно своим убеждениям поступил.

Мне, как человеку, постепенно осознавшему, что с 1794 года Беларусь – колония России, граничащая с ней и от принудительной русификации, насаждения православия и прочего пострадавшая, все это осточертело, но я же не мог против сложившейся ситуации выступить, потому что и марксисты, и попы – все заодно были.

Мотивация у меня такая была: вот я от имени Беларуси соглашение подписываю, российский президент, избранный всем народом 12 июня 1991 года, – я эту дату помню! – то же от имени России делает, мы Содружество независимых государств создаем. Ребята из Белорусского народного фронта, вы там наседаете, бороться за независимость призываете, а я – видите – что-то реальное сделал.

– Мотивация Ельцина была – избавиться от Горбачева?

– Однозначно! – никакой другой, потому что этот начальник ему надоел. Вообще-то, он и мне надоел, но...

– Михаил Сергеевич оскомину к тому времени всем набил...

– Не скажите – некоторые его любили. Эдуард Шеварднадзе, к примеру.

– Горбачев мне признался: «Я написал: «Не могут три человека Союз отменить – это дело суверенных народов, воля которых Верховными Советами представлена». Боже мой, что началось! В Белоруссии один Лукашенко в стороне оказался, против развала Союза голосовал, в Украине два или три человека – все остальные за. В России несколько депутатов что-то сказать попытались, а остальные кричат: «Да что тут воду в ступе толочь? – все и так ясно, давайте голосовать!» – и стоя, под крики «Ура!» и аплодисменты, Союз развалили. Шесть человек воздержались, а ведь 86 процентов депутатов в российском парламенте коммунистами были... Они уверяли: «Мы на путч пошли, чтобы Союз сохранить, который прямо на глазах разваливался, – никаких других интересов не преследовали», а я еще тогда сказал: «Шкурный интерес ими двигал»...

– Во-первых, Лукашенко участия в голосовании не принимал – у нас же электронная фиксация всего этого была, значит, Горбачев говорит неправду. Его профессия – врать, врать и врать, но если Лукашенко лжет, потому что он болен, и сам иногда верит тому, что говорит (я массу примеров могу привести), то Горбачев клевещет продуманно, осознанно – например, утверждает, что ему мы позвонили позднее, чем Бушу.

– Да, Михаил Сергеевич так мне и сказал...

– У него хобби такое – вранье чистейшей воды, а я расскажу вам сейчас, как было на самом деле. Мы втроем: Борис Николаевич, Леонид Макарович и я – сели и говорим друг другу: «Надо сообщить Горбачеву»...

– После подписания?

– Мы условились, что подписываем, и даже подписали, но должны были еще это перед телекамерами сделать, публично, и вдруг Леонид Макарович ко мне обращается: «Мы большинством решили, что ты с ним дружишь, – вот ему и звони».

– Типа, раз ты хозяин – действуй...

– Да, но все было на вы, очень корректно – эти люди фамильярности себе не позволяли. Я парировал: «Раз так, Борис Николаевич, то мы с Леонидом Макаровичем – нас тоже большинство! – решили, что вы Бушу позвоните, чтобы недоразумений никаких не было». – «Все, согласен».

Я начал звонить первым – по «тройке», и продолжалось это довольно долго. Во-первых, на другом конце провода трубку офицер связи снял: «А вы кто? Откуда? По какому вопросу?». Ежу ясно, что никто, кроме меня, позвонить не может, но он подробного отчета добивался, потом еще кто-то трубку снял. Видя, что по телефону я разговариваю – а я в углу сидел и негромко беседовал, – Ельцин набирать Буша начал, вернее, это Андрей Козырев, министр иностранных дел, сделал, который на втором проводе был.

Наконец, до Горбачева дозваниваюсь и начинаю ему ситуацию объяснять, а Ельцина соединили мгновенно, и там уже разговор с Бушем идет – мы говорим параллельно. Вокруг да около ходить я не стал: «Уважаемый Михаил Сергеевич, мы приняли решение, суть которого такова...», а перед глазами у меня Борис Николаевич...

– Сердце в груди не колотилось?

– Оно было абсолютно спокойным.

– Слушайте, но приговор ведь стране (империи!), где родился и вырос, не каждый день подписываешь...

– Ну, это не приговор родной стране – мы же видели, что можно более справедливое Содружество независимых государств создать, о чем соглашение и было подписано. Я все-таки преподаватель с большим стажем, поэтому объяснял Горбачеву это спокойно, обстоятельно, как студенту... Он с ехидцей спросил: «А вы задумались над тем, как международная общественность на это посмотрит?», притом такой у него тон менторский был: мол, вы же в плане международных отношений сопляки, а вот я великий рейганист, тэтчерист и прочее. «Вы знаете, – ответил, – я вам тут звоню, а Борис Николаевич – Бушу, и тот очень прилично все воспринимает». Немая сцена! – с той поры Горбачев только на вы ко мне обращается.

– Скажите, пожалуйста, а кто все-таки главным инициатором развала Советского Союза был? Одни утверждают – Бурбулис, другие – Кравчук...

– И те, и другие ошибаются – главным инициатором, не осознающим этого, был ГКЧП: это очевидно. Простите, но для меня многие его участники, кроме Бориса Пуго, политические уроды – это же надо было такими худосочными оказаться! Они почему-то думали, что их все полюбят и, значит, поддержат...

– ...с такими-то лицами...

– Ну да – особенно Геннадий Янаев, да и Горбачев там – одна шайка-лейка. Помню, как в 1990 году на IV съезде народных депутатов СССР Михаил Сергеевич кандидатуру Янаева на пост вице-президента СССР продавливал.

– Второй раз по его просьбе народные избранники голосовали...

– Точно, и я как народный депутат вопрос Янаеву задал: «Вот вы кандидат исторических наук, а тема кандидатской диссертации вашей какая?». Ну, вы же знаете: если работу человек сам написал, он никогда этого не забудет, – я и сегодня могу вам сказать, как моя дипломная работа, кандидатская и докторская назывались, да и свои основные публикации перечислю, потому что, простите, их выстрадал, а он толком вспомнить не мог. «Что-то там по троцкизму», – пробормотал. Так же и на все остальные вопросы отвечал – впрочем, я могу еще много случаев рассказать, когда жизнь с гэкачепистами меня сталкивала.

– Первый и последний вице-президент Российской Федерации Александр Руцкой сказал мне, что Горбачев не просто о готовящемся путче знал – автором сценария его был...

– Я не исключаю, что Михаил Сергеевич был в курсе и затею с ГКЧП одобрил, но «главным идеологом» он только в понимании Руцкого мог быть, потому что генералу, что это словосочетание означает, невдомек (про Руцкого я вам много такого могу поведать, чего никто другой не скажет). Горбачев ведь идеи не сам генерировал – он слушал, и когда советы тех, кого надо, принимал, все было нормально. Плохо получалось, когда старая гвардия его на свою сторону склоняла, – допустим, он мог генерала армии Варенникова послушать, который всю жизнь определенную позицию занимал: для него возможный распад СССР просто трагедией был.

– Как и для повесившегося в форме со всеми знаками отличия маршала Ахромеева...

– Да, было видно, что они – люди достойнейшие и достойную позицию занимают, и я их понимаю, ведь и сам когда-то плебеем был, который точно таких же взглядов придерживался и других мог за отступничество осудить, но я неотвратимость перемен осознал, а они, увы, нет. Это другая позиция, а Горбачев – он, как флюгер: то к тем прислушается, то к этим – ну как же ты не знал, что в Тбилиси творится, в Вильнюсе? Это же позор, жуткая вещь! – как можно первому лицу государства так неуклюже от ответственности уходить?

– Следовательно, катализатором развала Союза ГКЧП стал?

– Именно – после него противостоять центробежным силам было уже невозможно, а чтобы убедиться в этом, достаточно масс-медиа того времени отследить: они сообщали, к примеру, что деньги из Москвы переведут, предположим, во Владивосток, а те бесследно по пути пропадали.

– Ни колбасы не было, ни масла, ни носков, ни туалетной бумаги – ну ничего!..

– Страна просто неуправляемой стала, а ведь еще Макиавелли считал, что неуправляемое государство распадается, гибнет.

Источник: «Бульвар Гордона», № 39 (491), сентябрь 2014 г.

Примечание: Из публикуемого интервью исключены довольно обширные цитаты, сделанные Д. Гордоном из книги воспоминаний С.С. Шушкевича «Моя жизнь, крушение и воскрешение СССР».
Tags: XX столетие, Белоруссия, Гибель империи, Россия, СССР, Украина, интервью, история, материалы
Subscribe

  • КВАРТИРНЫЙ ВОПРОС

    Квартирный вопрос всегда был ахиллесовой пятой большевиков. Впрочем, равно как и тысячи других вопросов, связанных со снабжением советских…

  • ЗАЧЕМ ЖЕ ДОБРУ ПРОПАДАТЬ?..

    О том, как они людей расстреливали, мы знаем. О том, как в свидетельствах о смерти заморенных ими голодом в концентрационных лагерях людей они…

  • О ПРИНЦИПИАЛЬНОСТИ

    Письмо канцлера и министра иностранных дел Российской империи графа Александра Романовича Воронцова русскому послу в Париже графу Аркадию Ивановичу…

promo grid_ua january 8, 2019 09:00 3
Buy for 10 tokens
Говорят, в новый год нужно входить с чем-то новым – тёплым, добрым, позитивным. Посему 2019-ый год в этом журнале я начну публикацией своего очерка, о котором уже неоднократно упоминал, – «Город и его имена». Тем более, что вряд ли читатели этого блога en mass e…
Comments for this post were disabled by the author