Пан Гридь (grid_ua) wrote,
Пан Гридь
grid_ua

Categories:

ГИБЕЛЬ ИМПЕРИИ: МАТЕРИАЛЫ (4)

Станислав Станиславович Шушкевич: Интервью Дмитрию Гордону, сентябрь – октябрь 2014 года (начало).

Предыдущая часть тут.

Один из могильщиков СССР, подписавший в 1991 году знаменитое Беловежское соглашение, входит сегодня в число опальных белорусских политиков, живущих на мизерную пенсию. К своему грядущему 80-летию Станислав Станиславович выпустил 470-страничную книгу «Моя жизнь, крушение и воскрешение СССР».


В нынешнем году беловежский «зубр», один из лидеров трех республик, которые подписали в 1991 году историческое соглашение и стали могильщиками Советского Союза, отметит 80-летие. К юбилею Станислав Шушкевич подошел во всеоружии, то есть издал наконец-то на родном белорусском языке свою книгу «Моя жизнь, крушение и воскрешение СССР», где рассказывает, как он, доктор физико-математических наук, профессор, член-корреспондент Национальной академии наук, лауреат Государственной премии Белоруссии, оказался в политике и что из этого вышло. В отличие от большинства авторов подобных мемуаров Станислав Станиславович не только сам, без помощи литераторов, оба варианта: русский и дополненный белорусский – написал, но и собственноручно 470-страничный текст набрал, а когда власти прозрачно намекнули, что для белорусского из­дательства, рискнувшего выпустить воспоминания в свет, эта книга станет последней, уже засучил рукава... К счастью, осваивать в ХХI столетии книгопечатание по средневековым рецептам Франциска Скорины бывалому физику-экспериментатору не пришлось – детище его, пусть и скромным тиражом в тысячу экземпляров, увидело свет в Вильнюсе.

Жизнь опального политика, открыто критикующего президента Лукашенко, комфортной не назовешь: ему назначили мизерную пенсию, объявили невыездным, любимой внучке – победительнице множества международных олимпиад – удалось стать студенткой Белорусского университета во многом благодаря тому, что она носит другую фамилию, тем не менее, сегодня жалеет Шушкевич лишь о том, что в советское время не был диссидентом, а о политике говорил разве что на кухне.

Перевернул его жизнь Чернобыль – о страшной аварии, которая там произошла, ученый узнал задолго до официальных заявлений: по показаниям приборов, которые зашкаливало. Помчавшись в Академию наук, он сформировал группу из шести человек и всем желающим позволил проверять степень своего заражения в университетской лаборатории, а когда первый секретарь Минского горкома КПСС вызвал его и потребовал прекратить замеры и контроль за радиационным фоном, Станислав Станиславович отрезал: «Политической работе вы еще учить меня можете, а уж просвещать в области ядерной физики буду вас я, потому что вы в этом деле – неук». Потом, кстати, вместо того партийного функционера он стал народным депутатом СССР.

Затем была Москва, либеральная Межрегиональная группа, знакомство с Андреем Дмитриевичем Сахаровым... Сравнивать их вклад в науку, в развитие общественной мысли не будем, признаем лишь очевидное: присутствие в публичной политике таких людей систему координат создавало, в которой правда была только правдой, а ложь – только ложью. Два эти физика служили для растерянного общества примером и нравственным ориентиром, но их демократические взгляды слишком уж опережали время, а большинство, которое по определению консервативно и косно, этого не прощает. Одного на съезде народных депутатов в 1989-м в лицо называли иудой и ренегатом, захлопывали и затопывали, второго, преподнесшего Беларуси на блюдечке с голубой каемочкой независимость и снявшего с нее жуткий «пояс шахида» в виде ядерного оружия, в 1994-м с должности председателя Верховного Совета республики сместили. Основанием стал доклад Александра Лукашенко, который по итогам расследования возглавляемой им депутатской комиссии обвинил Шушкевича в краже ящика гвоздей, якобы использованных для строительства дачи, и это было бы смешно, если бы не было так грустно.

Недавно Станислав Станиславович назвал Беловежское соглашение «великим подвигом великих людей», однако судя по тому, что на президентских выборах 1994 года он набрал лишь 10 процентов голосов и во второй тур не прошел, далеко не все его соотечественники это мнение разделяли (и разделяют сегодня). Что ж, история все по местам расставит и от ее суда ни государственный агитпроп, промывающий смирному народу мозги, не защитит, ни две тысячи бодигардов, которыми нынешний нерукопожатный белорусский президент себя окружил (кстати, у первого главы независимой Беларуси охрана всего девять человек составляла).

В марте 2012-го Фонд памяти жертв коммунизма наградил Станислава Шушкевича медалью Свободы Трумэна – Рейгана, а после ее вручения тот признался, что счастлив оказаться в одной компании с ранее удостоенными этой медали Иоанном Павлом II, Витаутасом Ландсбергисом и Еленой Боннэр – вдовой академика Сахарова, до последнего вздоха продолжавшей его дело. Так сама жизнь закольцевала историю двух физиков, которые променяли науку на политику и, что бы кто ни говорил, сумели перевернуть мир.



– Станислав Станиславович, для меня и, уверен, для большинства читателей вы, как ни странно это звучит, один из отцов украинской независимости, ведь без подписанного вами, Борисом Ельциным и Леонидом Кравчуком Беловежского соглашения независимой Украины как государства не было бы: вы со мною согласны?

– Ну, я, в общем-то, не вправе такими достижениями себя наделять – здесь две поправки необходимы. Во-первых, это соглашение шестью лицами было подписано...

– ...ну да, еще и премьерами трех республик...

– ...совершенно верно, а вот под заявлением о том, что такой документ уже существует, и где краткое содержание его излагается, подписи трех человек, которых вы назвали, стоят.

Знаете, величие этого соглашения до меня значительно позднее дошло – все-таки по изначальной специальности я физик-экспериментатор, а у нас принцип такой: лозунгов поменьше, а дела побольше, иными словами, клепать надо, чтобы это в металле было и заработало, и я что было сил клепал...

– И заработало?

– Потом – да, но осознал это, когда с той встречи в Беловежской Пуще к себе в Верховный Совет ехал, который тогда возглавлял. Мысль мелькнула: а не заартачатся ли сейчас коммунисты с ратификацией? Я отчет себе отдавал: если соглашение они не ратифицируют, на моей политической карьере надо ставить крест, и начал даже слегка побаиваться, но, к счастью, в дороге уснул.

До того я никогда на 117-м ЗИЛе не ездил – «Волгой» обходился служебной, вот и решил не самолетом лететь в Минск, а на этом «членовозе» прокатиться, который в Пущу для приема высоких гостей пригнали и теперь возвращали назад, и когда в автомобиле – там очень хороший приемник был – послушал, что международные радиостанции передают, кое-что понимать начал. Поверите ли, все только эту новость и обсуждали, а самое интересное, что фамилии Ельцина и Кравчука без искажений звучали, а меня как только не называли: Чучкевич, Шучкевич, Жукевич... Столько вариантов прочтения и написания в разных транскрипциях было, и я подумал: похоже, что-то стоящее мы сварганили...

– Насколько я знаю, ваш отец Станислав Петрович был репрессирован...

– Его в конце 1936 года забрали – как раз два года мне исполнялось (я декабрьский, 34-го). Полвека спустя личное дело его, из архива НКВД извлеченное, удалось увидеть: более того, я настоятельно попросил содержимое папки показать журналистам – это мое категорическое было желание. Тогда разговоры ходили, будто все арестованные «закладные» писали – то есть на других доносы, а подтвердить или опровергнуть это можно было, лишь ознакомившись с делом, где все хранились: и на кого писали, и что, но мой отец – в этом все смогли убедиться – никого не оговорил, никаких показаний против своих коллег не дал. В тюрьму он по надуманному обвинению был брошен – тогда же везде контрреволюция мерещилась, заговоры.

– Его в шпионаже, небось, обвинили?

– Нет, в том, что на поводу у польской «Дефензивы» (контрразведки и тайной полиции. – Д.Г.), а также немецкой разведки шел и своими действиями им пособничал. Если бы в вину шпионаж вменили, на 25 лет осудили бы, а так дали 10.

– Он в результате выжил?

– В 48-м возвратился. Жить в Минске ему не разрешили, и отец в деревню Даниловичи учительствовать уехал, но через три месяца снова схватили его и сослали. Окончательно уже в 56-м он вернулся.

– Сколько же в общей сложности отсидел?

– С 36-го по 56-й с паузой в три месяца. На поселении в Сибири был, в экспедиции геолого-географической на реке Кия – это в Кемеровской области – работал...

Оттуда потом в маленький домик, где жил, – у отца к тому времени другая семья была, но гостил я там часто – постоянно друзья-геологи приезжали. Глядя, как весело и непринужденно все общались, я чувствовал, что они очень друг другу близки, притом пили гости крепко – как говорится, по-сибирски, а отец, если 40 граммов «гарэлки», а тем более 50 выпивал, только песни с ними пел. Меня удивляло, что с сибиряками по-белорусски он говорил, но те прекрасно его понимали: от них я узнал, что и в Сибири так же отец разговаривал.

– То, что советская власть с ним сделала, ей Станислав Петрович простил?

– Что вы! – после 20-летнего срока любил ее совершенно безумно...

– Еще крепче?

– Вообще-то, он беспартийным был, но в 1964 году вступил в партию и меня убеждал: «Слушай, пора тебе стать коммунистом». – «Папа, – отвечал я, – ты извини, но меня не тянет, и пока мне это не нужно: работы и так хватает», а он: «Надо вступить! Ты должен! Как можно в стороне оставаться?». Все время компартию восхвалял, власть, стихи даже им посвящал: я книжку вам подарил – некоторые можете там найти (в общем, Великий Октябрь – это для него было все).

Может, в мышлении отец и не очень аналитичен был, в нем эмоции преобладали – все-таки детский поэт (к моему рождению уже детскую книжку «Звярыны баль», то есть «Звериное веселье» издал), и он не то что простил, но свою судьбу принял как данность. Правда, судью, который дал ему срок, разыскал – встретил его после работы и сказал: «Увольняйся, потому что я тебе такую кузькину мать покажу! Ты меня осудил совершенно неправильно – никаких оснований не было». Тот, видимо, одним из мелких винтиков системы был и ничего возразить не мог – сразу заявление «по собственному желанию» подал и исчез.

– Поразительно!

– Да, представляете? Отец многое чисто эмоционально воспринимал и очень дружелюбным был человеком, но где-то к концу 80-х – перестройка, гласность! – вдруг задумался... Особенно на него авария на Чернобыльской атомной повлияла, он очень до сути хотел докопаться. Многие писатели, поэты возмущались: это черт знает что, порождение власти советской, а папа Чернобыль с советской властью совершенно не связывал. Только когда я ему объяснил, как бездарно Горбачев в мае 86-го года выступил, как все отрицал, он колебаться начал, и года за два до смерти – его в 1991-м не стало – сказал: «Да, это порочная утопия». Фактически мысль Бердяева повторил, что коммунизм – замечательная утопия, но нереализуемая...

– Слишком много ради «великой цели» людей положили...

– (Грустно) Отец к тому времени уже знал, сколько жертв на ее алтарь принесли, – вся Сибирь костями была устлана, уйму заключенных на всякие бесполезные проекты, такие, как строительство Беломорканала, бросали...

– Великая Отечественная по Белоруссии, как ни по одной другой республике бывшего СССР, прошлась, а как 22 июня 1941 года вы встретили, помните?

– Да, абсолютно четко, но сначала небольшое отступление позвольте. Мне со многими на эту тему говорить приходилось, и часто я слышал, что великая Россия Белоруссию освободила, что, благодаря ей, мы счастливой жизнью живем. Наш предводитель сегодняшний – человек малограмотный, необразованный – тоже повторяет это охотно, а я просто попытался по существу разобраться.

Когда меня в 2012-м медалью Свободы Трумэна – Рейгана наградили за то, что вроде бы за демократию боролся и прочее, мемориал памяти участников Второй мировой войны в Вашингтоне мы посетили (этот город довольно прилично знаю, потому что работать там приходилось). У них там каждому штату свой раздел посвящен и указано, сколько его жителей погибло, так вот, всего Соединенные Штаты 420 тысяч военных из 132-миллионного населения потеряли, а Беларусь – два миллиона 200 тысяч из девяти миллионов...

– ...каждого четвертого...

– Из них каждый третий военным был, и хотя оценки есть разные – от каждого пятого до каждого третьего, то, что белорусских военнослужащих больше, чем американских, полегло, однозначно. Увы, жизни человеческие советская власть не ценила и погибшими едва ли не каждый метр земли устилала...

– «Бабы еще нарожают!»...

– Притом, что самое ужасное... В начале войны колоссальные потери еще можно внезапностью нападения объяснить, но когда Минск освободили, всех мужчин нашей Комаровки (так городская окраина, где я жил, называлась), тех, кого летом 41-го мобилизовать не успели, в Советскую Армию забрали, и большинство из этих 50 – 55-летних людей были сразу убиты – под польским городом Сувалки, на штурмах, когда какую-то задачу быстро выполнить надо было. По-жуковски, по-сталински такие вопросы решались...

Первый день войны – это фантастика! Понимаете, в чем дело: всю-всю неделю до воскресенья 22 июня бабушка обещала в парк Горького меня сводить и, если очень хорошо себя буду вести, мороженое купить...

– Довоенное мороженое вкусным было?

– Ой, ну что вы! – но бабушка долго объясняла, что оно вредно: мол, если будешь быстро его есть, заболеешь, голос потеряешь и прочее... – и тут объявили, что гитлеровские войска на Советский Союз напали. Бабушке, маме, всей нашей Слепянской улице было на ту войну ровным счетом начхать...

– ...скоро ведь победим, правда?

– Еще бы! – «ведь от тайги до британских морей...

– ...Красная Армия всех сильней»...

– ...и мы с бабушкой идем как ни в чем не бывало в этот самый парк Горького, где я мороженое и билет на три выстрела из духового ружья получаю. Мне только шесть лет было, и в мишень в виде толстого буржуя с сигарой я не попал: очень расстроился, но купить мне еще билет бабушка отказалась. Короче говоря, это замечательный был поход, и лишь через пару дней, когда немцы бомбить Минск начали, зажигалок набросали и пожары пошли, я ощутил: что-то необычное происходит. От наступающих захватчиков наша семья уходить решила...

– Пешком? Женщины и дети?

– Ну да, а мы на окраине жили и двух коз и поросенка держали, потому что нужно было выживать.

Мать, как и отец, диплом преподавателя русского, белорусского и польского языков имела и тоже членом Союза писателей СССР была – за две недели до моего рождения членский билет получила, подписанный Горьким, который хранится в семье как реликвия. В радиокомитете работала, но когда отца арестовали, оттуда ее выгнали и никуда больше не брали. Она в НКВД пошла, к какому-то чину пробилась и потребовала (это мне все потом рассказано было): «Забирайте меня! Мне нечем старую мать и детей кормить – я не хочу смотреть, как они у меня на глазах умирают», и тот очень вежливо ответил: «Не делайте глупостей – отправляйтесь домой и приходите ко мне завтра», а на следующий день ей предложили место учительницы русского языка и литературы в 17-й школе Минска.

Мама все время на работе пропадала, на несколько ставок устроилась: в дневной школе и вечерней. Конечно, это ее выматывало – помню, как, когда возле колонки белье полоскала, она поскользнулась, упала и голову разбила: в общем, очень тяжело ей приходилось. Всю свою жизнь она положила на то, чтобы нас с сестрой вырастить, и поставить детей на ноги ей удалось.

– Где вы во время войны были?

– В оккупированном Минске... Двое суток мы по Борисовскому тракту шли на восток, захватив с собой все, что могли нести, бабушка вела на поводке козу. Ночевали на каком-то хуторе, а на второй день толпу беженцев увидели, которые двигались нам навстречу: они сказали, что впереди немецкий десант высадился и перерезал дорогу – ничего нам не оставалось, как повернуть обратно.

Когда вернулись, немцев в городе еще не было. Уходя, мы видели, как ветер гонит по нашей нечетной стороне улицы огонь, и думали, что придем на пожарище, – к счастью, до нашего маленького деревянного дома пожар не дошел, в нескольких десятках метров остановился. Это первая удача, но была и вторая: покидая дом, бабушка Франя распахнула настежь сарай и загородку с поросенком – с собой-то его взять было нельзя, однако, своего любимца в сарае не обнаружив, осерчала и по округе ходила, пока не нашла беглеца по голосу в полукилометре от Слепянки.

На следующее утро, 28 июня, немцы вошли в Минск, и, знаете, что меня возмущает? Мы часто о геноциде говорим, о Холокосте, а бытие советских людей, как я потом понял, с вопиющей политической неграмотностью сочеталось – я, например, видел, как еврейская семья немцев цветами приветствовала.

– Ну, те же, дескать, культурные, на похожем языке говорят...

– К этим людям – я даже фамилию их не хочу вспоминать – сразу накрепко прозвище «суки» приклеилось, и тут жители нашей Комаровки очень солидарны оказались, хотя не все однозначно там было. Не буду рассказывать, как к нам на Слепянку мой одноклассник Гарик Шифрин попал, – его мама-армянка утверждала, что муж ее тоже армянин, и он пропал без вести, однако вся улица знала, что отец Гарика еврей и, согласно вывешенному на всех столбах приказу, об этом нужно сообщить немецкому командованию. Я горжусь, что за три года никто из моих соседей мальчишку не выдал, хотя за укрывательство евреев расстрел полагался.

– Ну, белорусы в отличие от других евреев не выдавали...

– Они никого не выдавали, да я и сам духом этой советской солидарности был проникнут... Тем более что, как забрали отца, как от мамы, жены «врага народа», коллеги-журналисты, в том числе по соседству жившие, отвернулись, не очень-то знал – в подробности мать не вдавалась, и много подобных деталей до моего сознания не доходили.

– А что же с семьей той произошло, которая оккупантов цветами встречала?

– Потом всех евреев в одно место собрали и планомерно уничтожали... Они, наверное, сами поняли, как обожглись, когда увидели развешанный в середине июля на всех столбах приказ о том, что в гетто переселиться должны.

– Оно прямо в Минске располагалось?

– Да, только называлось иначе – «территорией концентрированного проживания евреев», ну а та семья после своего опрометчивого поступка отторгнута была, в изоляции оказалась (мы с их ребятами не дружили и прочее). Это вот то, что в памяти у меня осталось, а еще так называемые великие партизанские деяния запомнились, которые во время оккупации тоже по-разному воспринимались...

– Да, там вопросов немало...

– Пусть уж историки выясняют, кто каким партизаном был, как Армия Крайова сражалась, где заслуги поляков, а где белорусов, но в описании тех событий дыр очень много. Я о них знаю, заниматься этой темой мне приходилось немало – скажу только, что наши отношения с поляками проще, чем у украинцев. Дело в том, что у нас не было сил, которые бы чудовищные отдавали приказы: с белорусской стороны – поляков уничтожать, а с польской – белорусов, а в Украине этого всего хватало, но я отвлекся. Разобраться, где партизаны и где бандиты, было достаточно сложно, однако от акций и тех, и других страдали, в общем-то...

– ...мирные жители...

– Да! Допустим, в минском трамвае мина под первым вагоном (он только для немцев предназначался, а второй – для всех остальных) взрывается. Дым, чад, никто в итоге не пострадал, тем не менее, по приказу коменданта здесь же 50 человек хватают и на виду у всех расстреливают – и остальные такого рода акции просто к массовому уничтожению горожан приводили...

– Вы в те годы много смертей видели?

– (Вздыхает). На мертвых насмотрелся изрядно – их несметное было количество: повешение вообще буквально у всех на глазах происходило, но я на это глядеть боялся, убегал. Страшно вспомнить, но расстрелянных военных у нас в парке Челюскинцев складывали штабелями: сначала поперек, а потом вдоль – прежде чем увезти. Их трупы я видел, а вот сам процесс расстрела – нет, только выстрелы слышал, причем мать требовала, чтобы носа туда не совал, а бабушка моя (она католичка, очень верующая была) считала, что такое обращение с покойными чудовищно.

– Прошло время, вы почтенным ученым стали – профессором, доктором физико-математических наук, членом-корреспондентом Академии наук Белоруссии, на протяжении многих лет кафедрой ядерной физики в Белорусском государственном университете заведовали... Эти детские впечатления вас преследовали, в снах иногда к вам возвращались?

– Возвращались, потому что нашей пропаганде абсолютно не соответствовали. Во-первых, советские идеологи пытались нас приучить к мысли, что хорошими только белорусские партизаны были, а остальные, польские или какие-то западные, – бандиты, во-вторых, наступающие советские войска в исключительно радужных красках нам рисовали, а я первый танк, который вошел в Минск, видел, и воспоминания об этом по сегодняшний день меня гложут.

Накануне, слыша, что обстрел усиливается, из дома мы ушли на пожарище – там погреба среди развалин остались.

– В смысле, землянки?

– Даже не землянки, а ямы, не прикрытые сверху, – мы щелями их называли, и вот когда мама и бабушка вздремнули, я из укрытия вылез и по дороге пошел. Гляжу: танк с красным знаменем навстречу, на нем командир, и хотя мотор ревет, командирский голосище шум перекрывает. Я осознал потом, что этот человек, видимо, пьян был: минчане его приветствуют, а он им кричит: «Сволочи! Гадам-оккупантам служили! Что вы тут?..». Ну как можно было людей упрекать – женщин, стариков и детей, которых армия не защитила, на произвол судьбы бросила? Мне потом свидетельства о таком поведении воинов-освободителей нигде не встречались, но я же это собственными ушами слышал – даже испугался сначала.

Потом уже все было нормально: у нас под кленами самоходная пушка на гусеницах остановилась, экипаж – их было семеро, – как я сейчас понимаю, чего-нибудь хмельного хотел, а откуда оно у нас? Голь между тем на выдумки хитра: солдатам хлеб выдавали (у нас только картошка была), который машинным маслом пах, – формы для выпечки, поскольку постного масла не было, чуть ли не солидолом смазывали. Ребята горбушки обрезать предпочитали и бабушке моей несли, которая какие-то старые технологии помнила: вместе с мамой она из подручного сырья (из хлебных корок, из патоки – сахара же не было!) бражку делала, и великое воинское веселье у экипажа самоходной пушки и их товарищей на нашей улице началось.

– Тяжко в военные и послевоенные годы вам приходилось? – все же разрушено было, голод свирепствовал...

– Честно говоря, не так тяжко, как страшно: дело в том, что во время оккупации я в деревню к деду довольно далеко, за 14 километров, ходил – сейчас в таком возрасте мальчишек в столь неблизкие путешествия не отпускают, но я надеялся, что как-то уж пронесет... Считалось, что живем мы лучше других: все-таки бабушка двух коз держала...

– ...уже хорошо...

– ...и время от времени поросенок у нее вырастал – для той поры фантастика! Вся Слепянская улица шелупайки картофельные приносила, которыми бабушка коз кормила, и молоко она по справедливости распределяла. «Тебе, Шура, – говорила соседке, у которой маленький ребенок был, – стакан», –Тебе, – отмеряла другой, – три четверти стакана», а кому-то из многодетных поллитровая баночка предназначалась – это и помогло детям окрестным выжить. Кстати, никакого образования бабушка не имела – за исключением того, что когда-то ей ксендз объяснил, и все-таки для меня лучше ее философа не было: настоящая белорусская женщина!

– Семья у вас абсолютно гуманитарная, и вдруг естественные науки вы выбираете и авторитетным ученым становитесь – скажите, а физика вам нравилась?

– Очень, но специализировался, вообще-то, по радиоэлектронике.

Школу я с серебряной медалью окончил – как положено по всем предметам учился. Еще в старших классах – вы простите меня, может, это хвастовством будет выглядеть! – начал поэзию и рифмоплетство различать, и моя учительница русского языка и литературы Мария Иосифовна Марцулянис очень во мне это ценила.

Когда я о каких-то стихах, о книгах высказывался, с мнением моим считалась, всячески мои гуманитарные увлечения поддерживала и предполагала, что у меня в этой области хорошие перспективы, а мама, зная, что с гуманитариями получается, и видя мою склонность во всем до сути докапываться, обезопасить меня старалась...

Она говорила мне так: «Что хочешь делай, но на исторический и филологический факультеты ни в коем случае не иди – держись от этих всех рассуждений и разговоров подальше, потому что, как отец, плохо кончишь».

– Кем же вас мать видела?

– Очень хотела, чтобы сын был врачом, но медика из меня сделать было невозможно, поэтому радиоэлектронщиком решил стать. Увидел на входной двери телефонной станции объявление, что Московский институт связи на учебу приглашает (а там самая притягательная на тот момент специальность была: «телевидение»!), и собираться начал. Что-то поднакопил и махнул в Москву, но произошла любопытная вещь. Перед этим я посещал в Минске в Дни открытых дверей политехнический институт, педагогический, университет – у нас это обставлено было красиво, торжественно...

– Государство к таким акциям подходило серьезно...

– Не то слово, и вот в столичный институт приезжаю и на парадной двери табличку вижу, что в связи с ремонтом вход в приемную комиссию со двора. Долго по каким-то закоулкам петляю, по обшарпанному коридору высшего учебного заведения, о котором мечтал, иду, а там, простите, такая сортирная вонь стоит. Ну а с другой стороны, совершенно нормальная...

– ...привычная советская вонища...

– ...и пока до приемной комиссии я добрался, учиться там передумал: поступать в этот вуз и покидать ради него Минск...

– ...такой чистый и ухоженный...

– ...расхотелось. Вернулся в родной город, документы на физико-математический факультет БГУ отнес. Казалось бы, студенческий билет у меня в кармане – медалистов тогда без экзаменов зачисляли, но получить его оказалось очень сложно. Меня много раз переписывать автобиографию заставляли, но, к чему бы придраться, так и не нашли, – у мамы огромный опыт жены «врага народа» был и она предупредила меня, на чем могут поймать: либо на мелком несовпадении данных, либо на допущенных в спешке описках.

В конце концов, муштровавший меня с бумагами кадровик сказал: «Фразу “отец с семьей не живет” как-то прояснить надо, расшифровать», а формулировку эту мне мать посоветовала, поэтому к вопросу я был готов и сразу ответил, что ничего добавить к написанному не могу: мол, ничего больше не знаю (потом, когда уже в политике оказался, мастера черного пиара преподнесли это так, будто Шушкевич от отца отказался).

С боем, все кабинеты пройдя – от секретаря приемной комиссии до ректора, я все-таки стал студентом, а надо сказать, что ректором университета тогда специалист по истории КПСС Иван Саввич Чимбург был – он запомнил, что вопреки его желанию меня на отделение физики приняли, и старался меня как-то уесть. Например, из списка участников широко разрекламированного мотопробега Минск – Киев вычеркнул, хотя я очень приличным мотоциклистом был – побеждал на ралли, призером отборочного мотокросса стал. Делал этот Чимбург и другие пакости...

– Видите, сколько лет прошло, а память подобные вещи хранит...

– Да, хотя он уже помер давно. Я просто патологически (сжимает кулаки) его ненавидел, потому что не за что было меня вычеркивать, – это же несправедливо! – но потом произошло чудо: во-первых, в 53-м году умер Сталин, а во-вторых, ректором настоящего ученого Константина Игнатьевича Лукашова назначили, и меня вдруг нормально оценивать начали. Я одним из лучших студентов уже стал, и вот едет в 54-м году делегация в Киев на празднование Воссоединения Украины с Россией...

– ...вы в ней...

– ...да, в состав включен: счастливый человек уже... и такой советский, что дальше некуда.

– Физика – это поэзия, музыка или нет?

– Понимаете, очень много здесь наносного. Кто-то придумал, что физики сухими должны быть и прагматичными...

– ...ну, между ними же и лириками серьезное соревнование в 60-е было...

– Небольшой исторический экскурс... Вот посмотрите, великие физики Ричард Фейнман и Роберт Оппенгеймер веселыми людьми были, и химики, по-моему, есть веселые, и геологи – кто угодно, но считается почему-то, что это прерогатива гуманитариев...

– Стереотипы...

– А знаете, чем физики от многих гуманитариев отличаются? – я это только сейчас понял, звание почетного доктора политологии в четырех университетах мира, включая Католический имени Иоанна Павла II в Польше, уже получив. Мне известно, что гуманитарные науки столь же сложны и серьезны, как и физика, математика, но в них было легче (особенно в советское время, когда общественные дисциплины зачастую говорильней подменялись) впечатление за счет хорошо подвешенного языка произвести. Ни одной четверки по общественным наукам у меня никогда не было – только отлично, а учил я их меньше других. Мог того или другого раздела учебника и не знать, но чутье выручало: я понимал, чего тот или иной преподаватель от меня хочет, а вот по физике четверку мог получить, хотя разбирался в этом предмете хорошо, основательно.

Источник: «Бульвар Гордона», № 38 (490), сентябрь 2014 г.
Tags: XX столетие, Белоруссия, Гибель империи, Россия, СССР, Станислав Шушкевич, интервью, история, материалы
Subscribe

  • ТРУСЫ И КРЕСТИК (2)

    Продолжение. Предыдущая часть тут. Ну, а мы с вами продолжаем читать новейший (хотя как – новейший; скорее – слегка покоцаный…

  • ТРУСЫ И КРЕСТИК (1)

    М-да уж… Люблю, знаете ли, иногда, так сказать для душевного отдохновения, полистать какой-нибудь пропагандистский талмуд, изданный к…

  • «ЭТО КАК ЖЕ, ВАШУ МАТЬ, ИЗВИНЯЮСЬ, ПОНИМАТЬ?!»

    Во второй половине XII века жил-был в Дании король Кну д VI. В 1177-ом году волей кайзера Священной Римской империи Фридриха I Барбароссы ему…

promo grid_ua january 8, 2019 09:00 3
Buy for 10 tokens
Говорят, в новый год нужно входить с чем-то новым – тёплым, добрым, позитивным. Посему 2019-ый год в этом журнале я начну публикацией своего очерка, о котором уже неоднократно упоминал, – «Город и его имена». Тем более, что вряд ли читатели этого блога en mass e…
Comments for this post were disabled by the author